Котляр Н.Ф.
Древняя Русь и Киев
в летописных преданиях и легендах
Предисловие
Народ – творец истории. Но это всеми ныне признанное положение имеет и другой смысл: народ воссоздает собственное историческое прошлое в виде фольклорных памятников: родовых и исторических преданий и легенд, дружинных песен и былин, сказок и дум. Известный дореволюционный фольклорист О. Ф. Миллер отмечал, что «народная память в продолжение долгих веков была, так сказать, единственным архивом произведений народного творчества». [1 Сборник Археологического Института Спб., 1880, кн. 3, отд. 3, с. 67.] Благодаря существованию этого архива устной народной истории первым отечественным летописцам удалось описать так называемые легендарные [* Не отраженные в современных им письменных источниках.] времена древнерусского прошлого, вплоть до конца X – начала XI в., когда в Киеве, а затем и в других городах Русской земли началось летописание.
Сказанное относится не только к летописям. Ученые не раз отмечали, что своими высшими художественными достижениями древнерусская литература обязана фольклору, питавшему ее своими живительными соками, – начиная от сказаний древнейших летописей о расселении славян, героических преданий о борьбе народа за свою независимость, вплоть до высочайшего произведения мировой поэзии «Слова о полку Игореве».
Вступительные разделы первых отечественных летописных сводов – Древнейшего, Начального, Новгородского, «Повести временных лет» – в основном состоят из воспроизведенных и в соответствии с духом времени обработанных летописцами памятников устного народного творчества. Много их знал и ввел в «Повесть временных лет» ее наиболее вероятный автор, киевский летописец Нестор, деятельность которого приходится на вторую половину XI – начало XII в. Это, главным образом, предания и легенды V–IX вв., отображающие историю восточных славян с начала нашей эры и до возникновения государственности. На фольклорном материале в значительной мере построено также изложение в летописях событий истории начальной поры существования Киевской Руси (IX–X вв.).
Образно и метко отозвался о поэтических фольклорных памятниках восточнославянской старины известный украинский ученый, академик АН УССР А. М. Лобода в вышедшей в Киеве в конце прошлого века книге «Русский богатырский эпос: «Под таинственным покровом поэтической передачи перед нашим взором вырисовываются очертания многих веков русской истории... В общем получается сильная, замечательная по своему богатству и разнообразию картина внутренних и внешних отношений Руси, ее идеалов, культурных общений,– неписанная история, не признающая хронологии и с своеобразными приемами изложения, но, тем не менее, полная внутренней правды».
Действительно, предания и легенды, воинские песни и былины – это в целом достоверный, хотя и своеобразный, доступный только специалистам исторический источник. Чтобы использовать его в научных целях, необходимо научиться понимать специфику фольклорных свидетельств о прошлом, отделять легендарное от действительно происходившего, уметь извлекать исторические события и явления из романтической оболочки народного сказания, что успешно выполняется совместными усилиями историков, литературоведов и фольклористов.
Фольклорные источники летописания начали серьезно изучать еще в дореволюционное время. Много сделали такие видные ученые, как Е. Ф. Аничков, Н. И. Костомаров, В. Ф. Миллер, В. А. Пархоменко, М. Г. Халанский и особенно А. А. Шахматов. Успешно разрабатывали и продолжают разрабатывать эту проблематику советские исследователи С. М. Азбелев, В. П. Адрианова-Перетц, Р. С. Липец, В. В. Мавродин, Е. А. Рыдзевская. Велики заслуги академиков Б. А. Рыбакова и Д. С. Лихачева, чьи труды являются основополагающими в нелегком изучении народных источников древнерусского летописания.
Автор подходит к отраженным в летописях фольклорным произведениям с позиций историка и ставит перед собой задачу раскрыть сохранившуюся во многих летописных сводах устную историю древнерусского народа, выявить ее закономерности, особенности и характер отражения ею исторической действительности. В книге широко использованы свидетельства отечественных и иностранных письменных источников эпохи раннего средневековья: византийских исторических сочинений, венецианских, германских и прочих западноевропейских хроник, арабских географических трудов, документов из многих архивов.
Мы стремились развернуть перед читателем многообразную и яркую картину детства и юности древнерусского народа: складывание и расселение восточнославянских племен, их борьба против вражеских вторжений, основание древнейших городов, возникновение первых государственных объединений, отважные походы храбрых русов на Константинополь, становление древнерусской дипломатии, строительство и расширение Киевского государства в IX – начале XI вв.
Несколько слов о фольклоре как историческом источнике
Этой теме посвящена обширная научная литература, созданная в основном фольклористами. Историки, за исключением Б. А. Рыбакова, мало касались ее. В данной главе мы излагаем взгляды современной науки на специфику и познавательные возможности фольклорных произведений, служивших источником летописцам при воссоздании истории древнерусского народа.
Старая дворянская историография мало верила в фольклорные источники. Ее крупнейший представитель XVIII в. В. Н. Татищев, рассматривая проблемы исторической достоверности многих страниц «Повести временных лет», скептически заметил: «По обстоятельствам же видимо, что он (летописец Нестор.– Авт.) не со слов, но с каких-либо книг и писем из разных мест собрав и в порядок положил, например войны со греки Киа, Оскольда, Ольга, Игоря, Святослава и пр., о которых греки и римские (византийские. – Авт.) тех времен писатели утверждают; ... и потому, безсумненно, прежде Нестора и задолго писатели были». [1 Татищев В. Н. История Российская. – М.; Л., 1962, т. 1, с. 96.] В другом месте своего труда он назовет народные предания сказками, лишенными всяческого правдоподобия.
За многие минувшие с тех пор десятилетия скепсис сменился глубочайшим уважением и пристальным интересом исследователей к отраженным в летописях памятникам народного творчества. Для фольклористов летописи – почти единственные записи преданий, легенд, пословиц и прочих устных народных произведений древнерусского времени, для историков – источники чрезвычайной важности.
Советская наука установила, что древнерусская историография отнюдь не начинается с первых летописных сводов, как думали раньше. Более того, эти своды, даже Древнейший (1039), явились не начальным, а завершающим этапом исторического творчества народа, которому предшествовали отдельные записи о многих событиях и фактах, а еще раньше народные предания и легенды.
Важным свойством летописания как исторического жанра всегда была его злободневность, стремление книжника доводить свой рассказ до современности. Как справедливо полагал крупнейший дореволюционный источниковед А. А. Шахматов, «это неизбежно приводило к пользованию не только письменными источниками, но и устными рассказами (причем далеко не всегда из первых рук)». Благодаря этому в летописи систематически и широко проникали произведения восточнославянского фольклора.
Необходимо заметить, что не только летописи, а и другие памятники древнерусской литературы [* Летописи равным образом являются как историческими, так и литературными произведениями.], по своему жанру ближе к фольклору, чем к сугубо индивидуальному творчеству писателей позднейших времен. Видный советский литературовед Д. С. Лихачев подчеркивает, что «литература Древней Руси не была литературой отдельных писателей: она, как и народное творчество, была искусством надындивидуальным.
Это было искусство, создававшееся путем накопления коллективного опыта и производящее огромное впечатление мудростью традиций и единством всей – в основном безымянной – письменности». [2 Лихачев Д. С. Великое наследие.– М, 1980, с. 9.] Это органически роднило древнерусскую литературу, в частности летописание, с фольклором.
Задолго до того, как началось летописание, выросшее из упорядоченных погодных записей о событиях и фактах, в устном народном творчестве жило тяготение к систематизации исторических сведений. У всех народов на определенных этапах их эволюции фольклор стремится к своеобразному «историзму». Это объясняется, наряду с прочими причинами, складыванием какого бы то ни было эпоса после того, как в истории произошло определенное событие. Поэтому-то все эпосы имеют историческую основу.
Выдающийся советский историк академик Б. Д. Греков прекрасно сказал о фольклоре (то, что он написал о былинах, в равной мере относится к народным преданиям и легендам, воинским песням и «славам»): «Былины – это история, рассказанная самим народом. Тут могут быть неточности в хронологии, в терминах, тут могут быть фактические ошибки, объясняемые тем, что опоэтизированные предания не записывались, хранились в памяти отдельных людей и передавались из уст в уста... Но оценка событий здесь всегда верна и не может быть иной, поскольку народ был не простым свидетелем событий, а субъектом истории, непосредственно творившим эти события, самым непосредственным образом в них участвовавшим». [3 Греков Б. Д. Киевская Русь. – М.; Л., 1953, с. 7.]
Устная фольклорная история Руси была предшественницей ее истории письменной. И в дальнейшем, когда в Древнерусском государстве родилось и ярко расцвело летописание, эта устная история шла бок о бок с письменной, щедро снабжая ее фактами, образами и изобразительными средствами. По мнению известного советского историка летописания А. Н. Насонова, «даже во второй половине XII в. (в народе. – Авт.) помнили о Баяне, воспевавшем времена Ярослава Мудрого и Мстислава, победившего Редедю, их подвиги, знали о «песнотворцах». Летописание восприняло от дописьменной поры великие достоинства древнерусского языка: фразеологию, богатство лексики, выразительность и метафоричность. В течение едва ли не всего древнерусского времени произведения устного народного творчества оказывали большое воздействие даже на форму летописных статей, влияя тем самым на складывание летописного жанра вообще.
Древнерусские летописи (а также жития святых и проповеди) сохранили немалое количество памятников фольклора: родовых и исторических преданий и легенд, произведений дружинного эпоса, которые легли в основу их известий о событиях, не отраженных в современных им письменных источниках. Постоянно черпая из буквально неиссякаемого фольклорного фонда, первые летописцы сумели отразить в своих трудах сведения о далеком прошлом Русской земли, начиная с первых веков нашей эры. Так была заложена прочная основа для написания отечественной истории древнейшего, начального периода.
Обычно не искушенные в знании законов устного народного творчества историки стремятся «проверить» истинность сообщаемых фольклорными памятниками сведений, прибегая к более надежным, как они полагают, источникам – письменным, т. е. летописям, хроникам, древним историческим сочинениям, а также многочисленному актовому, документальному материалу (королевским и княжеским грамотам, межгосударственным договорам и др.). Но, как установили ученые-фольклористы, не следует всякий раз, обращаясь к тому или иному событию или явлению далекого прошлого, сопоставлять произведения устного народного творчества с письменными источниками. Ю. И. Смирнов отмечает: «Хотим мы того или не хотим, но в этом случае за номинал, за исторический эквивалент эпосу будут приняты ситуации из хроник и летописей. А между тем отождествлять историю народа с историей, запечатленной на страницах письменных памятников, не следует. Эпос глубже, шире и совсем в другой форме, нежели это наблюдается в письменных памятниках, отражает историю народа». [4 Смирнов Ю. И. Славянские эпические традиции.– М., 1974, с. 25.] Этими словами должен руководствоваться каждый, кто обращается к фольклорным источникам древнерусского прошлого.
Важная особенность памятников устного народного творчества в сравнении с летописью и другими письменными источниками – их народность. Ведь фольклор отражал в основном мысли и чаяния трудового народа, угнетенных классов. В классовом, даже раннефеодальном обществе литература тем или иным способом подвергалась светской или духовной цензуре. Никогда не существовало свободного от земных забот и общественных пристрастий монаха-летописца, которого порой изображала дореволюционная историография. Летописцы обычно выполняли социальный заказ правящих кругов, воспевали князей, при дворах которых они жили. Их сочинения отражают и междукняжескую борьбу, и симпатии и антипатии их хозяев, но замалчивают при этом народные выступления против князей и бояр-угнетателей.
Иное дело – фольклор. В силу их природы и самого способа передачи произведения устного народного творчества невозможно сколько-нибудь эффективно контролировать свыше. Поэтому фольклор гораздо полнее и объективнее, чем литература, передавал настроения и запросы народных масс.
Конечно, далеко не все фольклорные произведения вышли из трудовых слоев древнерусского общества. «Четкая классовая характеристика всего устно-поэтического наследия Древней Руси – первоочередная неотложная задача, – подчеркивала крупнейший советский литературовед В. П. Адрианова-Перетц, – чтобы в каждом отдельном случае исследователь мог с определенностью показать, фольклором какого класса воспользовался писатель (древнерусский.–Авт.), сохранил или изменил он самую сущность использованного устного материала». [5 Адрианова-Перетц В. П. Древнерусская литература и фольклор–Л., 1974, с. 13.]
Стало чуть ли не аксиомой полагать, будто бы письменные источники неизмеримо полнее, чем фольклорные, отражают историческую, в нашем случае – древнерусскую действительность. А между тем полнота первых ограничивалась главным образом строгим отбором и тщательным просеиванием имеющегося под рукой у летописца материала, который он вынужден был производить под давлением господствующего класса в целом или какой-либо его группировки. «Следует признать,– утверждает известный советский фольклорист С. Н. Азбелев,– что устные источники не менее (чем письменные.– Авт.) важны для определения историчности фактов отдаленного прошлого. Если событие настолько запечатлелось в сознании современников, что повествования о нем передаются на протяжении веков, то перед нами надежное удостоверение исторической значимости». [6 Азбелев С. Н. Историзм былин и специфика фольклора. – Л., 1982, с. 35.]
Фольклорный источник способен отразить важное событие, которое по соображениям цензурного или иного характера могло не попасть в летопись или в какой-либо другой письменный источник. Отсюда ясно, что оба вида источников дополняют друг друга. И задача историка состоит не столько в том, чтобы проверять достоверность одних источников путем сопоставления их сведений с информацией других, сколько в том, чтобы, творчески используя фольклорные и литературные памятники, наиболее полно, конкретно и всесторонне воссоздать картину далекого прошлого.
Письменный источник, в частности, летопись, имеет то преимущество перед устным, фольклорным, что первый в состоянии точно и подробно отражать исторические события и явления, и это отражение принадлежит, как правило, современнику. Но и такое преимущество не абсолютно, ибо летописи дошли до нас отнюдь не в первозданном виде – они многократно редактировались, перерабатывались и переписывались. Каждая переделка выполнялась не произвольно, не по настроению или прихоти редактора, а в духе политических интересов того времени. Поэтому само истолкование того или иного события в летописи далеко не всегда исходит от его современника. Зато памятники устного народного творчества, хотя и крайне редко сохраняют точность имен и фактов, способны в течение столетий хранить без существенных изменений народную оценку существа явлений или событий.
Едва ли не древнейшим фольклорным жанром, нашедшим отражение в летописях, были предания. «Повесть временных лет» и другие летописные своды сохранили старинные славянские предания, восходящие к началу нашей эры, что свидетельствует о существовании в те отдаленные времена в славянском обществе интереса к родной истории.
«Истоки преданий уходят в далекое прошлое, так как рассказы о прошлом принадлежат к одному из первоначальных видов словесного творчества». [7 Соколова В. К. Русские исторические предания.– М., 1970, с. 9.] Поэтому затруднительно использование древнейших преданий в качестве исторического источника. Прежде всего, очень нелегко определять хронологию повествования преданий, сложившихся во времена, не отраженные в письменных памятниках. Трудности, с которыми столкнулись историки в многолетних попытках хотя бы приблизительно датировать предания об основании Киева, – один из ярких примеров сказанного.
Ученые считают, что «Повесть временных лет» и предшествующие ей летописные своды (Древнейший, Начальный) использовали в качестве источников множество народных преданий и легенд. Это вообще характерно для раннесредневековых исторических сочинений многих народов. Ф. Энгельс отмечал, что «ирландские летописи основаны, по крайней мере, частично, на рассказах современников», а в основе предыстории Ирландии «лежали старинные народные сказания, которые были... затем приведены в надлежащий хронологический порядок монахами-летописцами». [8 Энгельс Ф. Рукописи по истории Англии и Ирландии.– Архив Маркса и Энгельса, т. 10. М., 1948, с. 97, 81.]
Средневековые летописцы и хронисты, рассказывая о начальных этапах истории своих народов, не только широко пользовались народными преданиями, но часто прямо ссылались на них. Автор известной «Чешской хроники», современник Нестора Козьма Пражский в предисловии к своему труду указал, что воспользовался сведениями, полученными от стариков: «Итак, свое повествование я начал от времен первых жителей Чешской земли и о том немногом, что стало мне известно из преданий и рассказов старцев». На свидетельства очевидцев сослался и германский хронист Гельмольд в «Славянской хронике», завершенной им в 1171 г. Так же и древнерусские летописцы часто отмечают: «говорят», «яко же сказують». Иногда они даже сообщают, что то или иное предание существует в нескольких версиях (предание об основании Киева, например).
Много споров в фольклористике вызвал вопрос о различии и подобии между прозаическими эпическими рассказами – преданием и легендой. Оба термина по-разному истолковываются учеными, что в значительной мере объясняется размытостью и условностью границ между этими видами несказочной прозы, отсутствием в них ярких жанровых признаков.
Вероятнее всего, предание отличается от легенды тем, что несет в себе «установку на достоверность». В основе предания – описание реальных или вполне возможных событий и фактов по рассказам их участников или очевидцев. В противовес преданию легенда (хотя и не исключает «установки на достоверность») содержит нечто необыкновенное, а иногда и фантастическое, что определяет ее структуру, систему художественных средств и образов. Нам кажется вполне приемлемым это предложенное С. Н. Азбелевым разграничение между преданием и легендой.
В преданиях чувствуется стремление каким-либо способом подтвердить подлинность рассказа. Этому подчинены столь распространенные в них ссылки на названия местностей и прочие реалии (гора Щековица, щит Олега, могила Игоря, сани Ольги).
Вместе с тем сторонники такого размежевания между преданием и легендой признают, что и в первом могут быть элементы чудесного, но они выполняют второстепенные функции, не играют заметной роли в развитии сюжета. Ученые отмечают и возможность превращения легенды в сказку путем усвоения сугубо сказочных мотивов, постепенно занимающих главное место в сюжете. Возможно, на наш взгляд, и перерастание предания в легенду аналогичным способом.
«Итак, предание – прозаическое эпическое произведение, построенное на художественно осмысленных исторических фактах. Более, чем другие фольклорные жанры, оно заслуживает доверия историков и может быть – с определенной осторожностью и точным пониманием его специфики – использовано в качестве источника. Но до сей поры сама природа предания, его соотношение с действительностью науке полностью не ясны.
Видный советский скандинавист М. И. Стеблин-Каменский, много лет изучая обширный фонд исландских родовых саг, пришел к выводу, что «родовая сага – это история, и притом исключительно правдивая». Подобное, как считает С. Н. Азбелев, можно сказать и о древнейших русских исторических преданиях, относящихся к тому же типу народного творчества. По его мнению, народ относился к преданиям (как и к родовой саге) с необыкновенной серьезностью и ответственностью. Это отношение сохранялось столетиями, и оно-то до поры исключало привнесение исполнителями (рассказчиками) собственных домыслов, искажавших фактическую основу повествования.
Фольклористы, в общем, сходятся на том, что вначале возникали родоплеменные, этногенетические сказания, в которых мифы о божественных и тотемных предках сочетались с реальными воспоминаниями о родоначальниках и племенных вождях, о переселении родов и создании союзов племен. Эти родовые предания восточных славян можно приблизительно датировать V – первой половиной IX в. Речь идет об отраженных в «Повести временных лет» и других древнейших летописях таких фольклорных произведений.
Затем, во второй половине IX–X в., складываются исторические предания. В процессе их создания творчески использовались, переосмысляясь и перерабатываясь применительно к условиям рождавшегося феодального строя, ранее возникшие родоплеменные предания. В новых исторических преданиях выступают уже не род и племя, а народность и государство (хотя эти термины и не употребляются сказителями и летописцами). Мифические и полулегендарные герои, пращуры, прапредки заменялись историческими персонажами, в них все шире отражались подлинные исторические события.
Подобный путь прошло родоплеменное предание о Кие, Щеке и Хориве. Как считает Д. С. Лихачев, предание о Кие и его братьях имеет культовое происхождение. Но ко времени использования его летописцем в первой трети XI в. это предание утратило уже обрядовое значение и привлекало народное внимание своим историческим смыслом. «Культовое предание о пращуре-перевозчике сменяется историческим и патриотическим преданием о походе на Царьград русского князя, получившего там от царьградского царя велику честь». [9 Русское народное поэтическое творчество. Т. 1. Очерки по истории русского народного поэтического творчества X – начала XVIII в.– М., 1953, с. 155–156.]
Надо сказать, что в летописи, к сожалению, вошли далеко не все бытовавшие в народе родоплеменные и исторические предания. Летописцы сознательно отказались от тех из них, которые сочли явно легендарными или устаревшими, а также от таких, образность и мотивы которых не соответствовали христианской морали книжников, преимущественно монахов.
Предания и легенды были основными, но не единственными устными источниками летописей. В них отразился еще один вид устной исторической народной памяти – дружинная поэзия. Она родилась в сравнительно узкой среде княжеских дружинников, но постепенно распространялась на все более широкие слои населения, пока не стала народной.
Литературоведы и фольклористы много спорили о том, могли ли дружинные песни и вообще поэтические произведения быть непосредственными источниками летописей. С. Н. Азбелев полагает, что сами песни не использовались летописцами в качестве источников – таковыми были лишь прозаические фольклорные жанры (предания и легенды). То же касается и былин. «Чем больше было в фольклорном произведении художественности, тем менее оно подходило для включения в документальный летописный текст». [10 Азбелев С. Н. Летописание и фольклор.– Рус. фольклор, 1963, т. 8, с. 20.] Ученый допускает, что дружинная песня могла отразиться в летописи, но через прозаический пересказ. И былинный эпос, по словам С. Н. Азбелева, был для летописцев «стимулом», а не прямым источником.
Другие ученые полагают, что для подобных категорических утверждений нет оснований: следы памятников устного народного творчества в летописях не позволяют точно установить, в какой именно форме их использовали древнерусские книжники. Как считают некоторые исследователи, летописцы могли с одинаковым успехом обращаться и к прозаическим преданиям, и к героическим песням.
Б. А. Рыбаков справедливо отмечает, что нет оснований сомневаться в существовании в IX – X вв. воинского эпоса, прославлявшего подвиги русского оружия,– оно документировано самими летописными сводами. Ученый допускает, что в распоряжении киевских летописцев имелись какие-то записи устных эпических сказаний, оказавшихся недолговечными. Быть может, добавим мы, они пользовались их прозаическими переложениями.
Историку трудно вмешаться в этот ученый спор между фольклористами. Подчеркнем только: все специалисты сходятся на том, что воинский эпос, в частности дружинные песни, мог быть источником летописцев – непосредственно или в виде прозаических пересказов. А это главное. Именно дружинный эпос донес до нашего времени свидетельства о смелых походах русских дружин на Константинополь под водительством Аскольда, Олега и Игоря, о воинских подвигах Святослава.
Большинство фольклористов скептически относится также к прямому использованию в летописях былинного эпоса. Ведь даже сторонники мнения об обращении летописцев к былинам как источникам вынуждены признать почти полное отсутствие совпадений летописных сюжетов с былинными. В былинах мы не встретим ни Аскольда с Диром, ни Игоря с Ольгой, ни даже Святослава, казалось бы, словно нарочно созданного природой для воспевания именно в былинном эпосе.
Но это не дает еще права отказывать былинам в историзме. Пусть даже они не побывали в руках летописцев, это все же самостоятельный исторический источник, правда, крайне своеобразный. Гиперболические преувеличения, фантастичность рассказа, ирреальность персонажей и прочие черты художественного вымысла в соответствии с нормами эпической традиции не могут быть основанием для отрицания связи былин с историческими событиями, о которых повествует летопись. Конечно, былина – не исторический документ, а художественное произведение, но и она, и летопись в основе имеют по-разному преломленную действительность.
Главная же особенность былин (как и других памятников устного народного творчества) состоит в отражении самого существа исторических событий и явлений так, как их понимали народные массы. В былинном эпосе в поэтически обобщенной форме закреплялась память об исторических событиях, особенно важных с позиций народной этики.
Заканчивая краткое рассмотрение памятников устного творчества как исторических источников, приведем слова С. Н. Азбелева: «Эпос вообще создавался о событиях, оставивших значительный след в жизни и сознании народа» и что поэтому следует «относиться с доверием к народной памяти, усиленной убежденностью самого народа в ценности и правдивости содержания эпоса». [11 Азбелев С. Н. Историзм былин и специфика фольклора, с. 268.]
«И были те мужи мудры и смысленны,
и назывались они полянами»
Этими словами летописец Нестор заканчивает изложение древнего народного сказания об основании Киева.
Народными преданиями, легендами, песнями летописцы, естественно, стремились компенсировать отсутствие или недостаточность сведений памятников письменности. Но значение фольклорных источников очень скоро переросло эти сравнительно скромные рамки. Устное народное творчество стало тем фундаментом, на котором была воссоздана древнейшая история восточного славянства и выросло этническое самосознание, чувство единства происхождения и общности исторического пути древнерусской народности. Все это побудило народ обратиться к летописанию – чтобы понять свое место в мире, осмыслить свою родословную и историю.
Но и тогда, когда уже родилось летописание, народные предания, легенды, песни не утратили своего значения как источника. Это понимали и образованные люди древнерусских времен. Прекрасные слова о характере исторических знаний на Руси можно прочесть в сочинении писателя и философа XII в. Кирилла Туровского «Слово на собор святых отец». Этот выдающийся мыслитель восточнославянского средневековья различает два типа носителей исторической памяти: летописцев и песнетворцев, следовательно, творцов истории письменной и устной. При этом Кирилл Туровский видит у них общую цель: прославление героев, их государственных деяний и военных подвигов. Он призывает современных ему писателей следовать народному умению воспевать героев: «Яко же историци и ветиа, рекше летописцы и песнетворци, приклоняють своа слухы и бывшая между царей рати и ополчениа, да украсять словесы слышащая и возвеличать крепко».